А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
[1913]

Адище города

Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие светами адки?.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
над самым ухом взрывая гудки.
А там, под вывеской, где сельди из Керчи —
сбитый старикашка шарил очки
и заплакал, когда в вечереющем смерче
трамвай с разбега взметнул зрачки.
В дырах небоскребов, где горела руда
и железо поездов громоздило лаз —
крикнул аэроплан и упал туда,
где у раненого солнца вытекал глаз.
И тогда уже — скомкав фонарей одеяла —
ночь излюбилась, похабна и пьяна,
а за солнцами улиц где-то ковыляла
никому не нужная, дряблая луна.

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
[1913]

А все-таки

Улица провалилась, как нос сифилитика.

 

Река — сладострастье, растекшееся в слюни.

 

Отбросив белье до последнего листика,

 

сады похабно развалились в июне.

 

Я вышел на площадь,


выжженный квартал


надел на голову, как рыжий парик.


Людям страшно — у меня изо рта


шевелит ногами непрожеванный крик.
Но меня не осудят, но меня не облают,


как пророку, цветами устелят мне след.


Все эти, провалившиеся носами, знают:


я — ваш поэт.
Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!


Меня одного сквозь горящие здания


проститутки, как святыню, на руках понесут


и покажут богу в свое оправдание.
И бог заплачет над моею книжкой!


Не слова — судороги, слипшиеся комом;


и побежит по небу с моими стихами подмышкой


и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.
[1914]